Возвращение. Историко-литературное общество

Блог Семёна Виленского


Единственная причина, по которой я открываю свою страничку на сайте "Возвращения" заключается в том,
что совсем мало осталось бывших узников ГУЛАГа с их выстраданным представлением о жизни.
А, между тем, все меняется к прошлому.
"Куда не пойдёшь на удачу.
Под радугой мир голубой,
И всюду на тысячу зрячих.
Один бедолага слепой,
А впрочем, бывает иначе
Под радугой чёрная ширь,
Где мечутся тысячи зрячих
И с ними слепой поводырь."
Москва, Лубянская тюрьма, 1948 год.

ЧЕРНЫЕ ЩИ. ГАСТРОНОМИЯ ГУЛАГА

Мой двоюродный брат отсидел пять лет за недоносительство. Взяли его во время войны. Его не отправляли в армию как ценного специалиста, он работал в министерстве транспорта. В отделе у них было несколько человек, столы стояли рядом. И один из них, как-то придя на работу, рассказал, что прочитал недавно “Остров Сахалин” Чехова. Его заинтересовали нормы питания каторжан. Оказывается, им полагался фунт мяса в день. А во время войны была карточная система, по карточкам отпускался хлеб и другие продукты. Мясо выдавалось, но в основном кости, и даже по литеру “А” или литеру “Б”, то есть более или менее ответственным сотрудникам - доставалось несравненно меньше, чем чеховским каторжанам. Мой двоюродный брат получил пять лет за то, что не донес об этом, а кто-то другой донес. И брат чуть было не сгинул в лагерях.

Когда я говорю ГУЛАГ, я имею в виду не только лагерь, но и тюрьму, и ссылку, и следствие - все, сопутствующее советскому заключению. Меня арестовали, когда мне исполнилось 20 лет, и я имел честь сидеть в трех тюрьмах. Сначала оказался в Лубянской.
Лубянская следственная тюрьма помещалась во внутреннем дворе и была на этаж или два этажа ниже тех зданий, которые были видны снаружи. Мы гуляли в маленьком дворике, там была масса голубей, они гадили прямо нам на голову. Иногда выводили гулять на крышу, очень рано утром, в пять часов или даже раньше. А там до Спасской башни не так далеко по прямой. На улицах еще движения не было, стояла тишина, был слышен ход часов на Спасской башне.
В тюрьме были камеры на шесть человек, паркетные полы и повар в переднике, который приносил нам еду. Там сидели, помимо студентов, ответственные советские работники. В Лубянской тюрьме давали гречку, которую просто так в магазине невозможно было купить: она полагалась только диабетикам, не больше килограмма в месяц. Но гречку делали с горохом, чтобы у начальников главков, трестов, заслуженных артистов, композиторов пучило животы и они подолгу сидели на параше. Самое главное для следователей - вся система была на это настроена - унижение человеческого достоинства, чтобы как можно быстрее человек себя ощутил зеком.
Но у тех, кто следствию помогал, на Лубянке было другое меню. В нашей камере сидел священник, один из секретарей митрополита Нестора, экзарха Восточной Азии. Он, видимо, давал нужные показания и только делал вид, что ест с нами. В обеденное время его вызывали - опытные заключенные говорили, что это называется “обед под салфеткой”. «Стукачей» кормили деликатесами.

После Лубянки я удостоился чести быть перемещенным в Сухановскую пыточную тюрьму. Это монастырь в двух-трех километрах от города Видное, а рядом - усадьба Волконских. Монастырь превратили в тюрьму.
Там были одиночные камеры, в которых по ночам выли женщины. Что с ними делали - неведомо.
А кормили нас «шрапнелью». «Шрапнель» - это перловая крупа, но непроваренная. Уже после лагеря, когда я ходил по русским деревням, мне одна бабушка рассказывала, что они перловкой морят крыс. Крысы наедаются, крупа в желудке расбухает, и они дохнут. Нам ее несколько проваривали, чтоб мы сразу не подохли, но получили гастриты, колиты и все прочее.

После Сухановской тюрьмы последовал этап. На этапе выдавали хлеб, селедку и минимальное количество воды. Можете догадаться, особенно если перевозят в летний зной, как хочется пить. Жажда мучила. Этап на Колыму продолжался где-то около месяца.
На Колыме я попал в лагерь, где не успели построить бараки, и зима нас застала в палатках. Посреди палатки стоит печь - железная бочка, она раскалена докрасна, топит ее ночной дежурный. Если ногу вытянешь - можешь сжечь, а голова - примерзает. Накрывались ватной телогрейкой, бушлатом, внизу - матрас, набитый сеном, перетертым в труху. Под ним - деревянные нары. Обычно хорошие доски не стелили на нары, делали их из горбыля. Поэтому все сучки твои: как ни устраиваешься, они впиваются в тебя.
Когда нас привезли, в лагере была огороженная часть - столовая. Там готовили и ели, но столов никаких не было, миску держали просто в руках.
Поварами на зоне были, как правило, приблатненные. Разливая баланду, повар мог дать тебе одной жижи или гущи зачерпнуть. Заключенные знали, что никаких претензий предъявлять нельзя: будешь жаловаться - даст повар половником по лбу.
В лагере нам давали хлеб - сырой, тяжелый, непропеченный. И каждый день человек мучительно думал, что ему достанется утром: корка или серёдка. Корка - в ней вся сила. Даже частушки слагались по этому поводу, не вполне приличные.
Лагерная баланда - это нечто среднее между первым и вторым. Обычно рыбная, с маленькой какой-то рыбешкой, “жуй-плюй” называется. Когда в Днепровском лагере, где я был, уже появились столы, за каждым столом сидело по десять человек: пять с одной стороны и пять напротив. И возле каждого была горка из того, что человек выплюнул. А ведь мы глотали все, что можно проглотить, потому что было хроническое недоедание.
Но начальство понимало, что если все разом перемрут, то их самих, чекистов, загонят в шахты, а это в их расчеты это не входило. Поэтому, нечасто, раз или два в месяц, давали так называемые витаминные «черные» щи. Готовили их из верхних грязных зеленых листьев капусты. Мы эти щи очень ждали, потому что в них было что-то живое.
Уже потом, когда я ездил на Колыму как корреспондент, я узнал, как эти щи готовились. Были женские лагеря, там выращивали капусту. Начальству и вольнонаемным шла белокочанная, чистая капуста, а верхние черные листья загружали в огромные железные чаны. В чан по лестнице залезали женщины в резиновых сапогах, там эти листья утаптывали и солили. Женщин оттуда не выпускали подолгу, поэтому естественную нужду они справляли там же. Такие вот «черные» щи.
Праздники – 1 мая, 7 ноября - для заключенных означали, что кого-то посадят в изолятор. Это тюрьма в тюрьме: голод, холод, сырость. А задолго до Нового года, за два месяца примерно, начинали недодавать продуктов. Зато на сам Новый год пекли какие-то пирожки - думаю, это была самодеятельность начальника лагеря. Но, конечно, для голодного человека, сколько ему ни давай пирожков, все равно было мало. Нам ведь не хватало самых простых, настоящих продуктов.
Лагерь был послевоенный, много бывших фронтовиков. Поэтому поселок, где жили солдаты, надзиратели с женами назывался “американской” зоной. А участок, где жили вольнонаемные производственники - “английской”. Однажды за нарушение режима (я сам куда-то шел, а по лагерю разрешено ходить только строем) надзиратель заарканил меня в “американскую” зону пилить дрова. Поработав, я нашел себе какое-то тихое местечко у стены; был март, пригревало солнце, просто благодать. И вдруг я увидел маленьких детей, они играли. Но играли как-то нешумно, невесело. Я долго не мог понять, во что они играют. Оказалось, дети конвоировали и обыскивали друг друга.
Выживали в зоне благодаря тому, что в России, чем дальше от центра, тем меньше исполняются законы. А то бы все померли, остались бы на Колыме. Однажды меня привезли на лесоповал, на «лесную командировку». Оказалось, что здешний командир пишет стихи. Я тоже писал стихи. На этой почве мы сошлись. На складе для военных было полно кеты, горбуши, но повар ее не брал. Красная рыба вообще не считалась за рыбу. Солдатский повар нес рыбины вниз, к речке, и оставлял их вымачивать на крюке. А мы шли по воду и забирали их, а потом жарили, парили. Так и выживали.
После смерти Сталина, при Хрущеве, я просидел еще два года - освободился в 55-ом году. Некоторая демократизация в это время, конечно, произошла, и в стране, и в нашем лагере. Начальство, заинтересованное в том, чтобы выполнялся и перевыполнялся план, решило, что нового заведующего пищеблоком будет выбирать общее собрание заключенных. И какой-то дурак предложил меня. Но поработал я только три дня. Можно подумать, что баланду готовят одну для всех, но в действительности это не так: авторитетным людям из заключенных, бригадирам, нарядчику, старосте, ворам в законе еду приносили отдельно. Причем зеки-повара умудрялись не только консервы выудить из чанов, но и сахар в лагерный чай бросить и тут же выловить! Я стал наводить порядок, прекратил все это, но понял, что через три дня меня зарежут. И я сложил с себя полномочия зав.пищеблоком. Лагерь оказался слишком похож на Большую зону, то есть волю.

Семен ВИЛЕНСКИЙ

ШАЛАМОВ И SHALAMOV.RU

Проза Варлама Шаламова давно уже стала достоянием русской литературы XX века, подчеркиваю - русской, а не советской. "Колымские рассказы" созданы на материале абсолютно закрытом и запретном для советских "письменников", словно эти люди и Шаламов жили в разные исторические эпохи. И, конечно, благим делом выглядит существующий уже несколько лет сайт Shalamov.ru. На нем представлены все произведения Шаламова, связанные с ним публикации, видео и аудиозаписи, не говоря уже о биографических сведениях. Но есть на этом сайте нечто, декларируемое фактам и логике вопреки. Открываем рубрику "О сайте":

"...Человек, подчеркивавший свою близость русской революционной интеллигенции, восхищавшийся мужеством народовольцев и эсеров, после заключения презрительно называвший либеральную («диссидентскую») оппозицию «прогрессивным человечеством» и сознательно дистанцировавшийся от нее. Не желавший быть «орудием холодной войны» — каким стал часто сравниваемый с Шаламовым Солженицын".

Здесь чувствуется рука "литературоведа в штатском" и все поставлено с ног на голову. И Солженицын, и Шаламов в меру своих сил, отображали гулаговскую систему как расчеловечивание человека. И все созданное ими отражает боль за свою страну.

В рубрике "биография" читаем о последних годах жизни Шаламова.

" 1972 год — узнает о публикации на Западе, в издательстве «Посев», своих «Колымских рассказов». Пишет письмо в «Литературную газету» с протестом против самовольных незаконных изданий, нарушающих авторскую волю и право. Многие коллеги-литераторы воспринимают это письмо как отказ от «Колымских рассказов» и порывают отношения с Шаламовым.

1972 г.

— издает книгу стихов «Московские облака». Принят в Союз писателей СССР.

1978 г.

— в Лондоне, в издательстве «Оверсиз пабликейшнз» (Overseas Publications), выходит книга «Колымские рассказы» на русском языке. Издание осуществлено также вне воли автора. Здоровье Шаламова резко ухудшается. Начинает терять слух и зрение, учащаются приступы болезни Меньера с потерей координации движений».

Особенно трогательно звучит один из заключительных пунктов биографии Шаламова: "С помощью друзей и Союза писателей направляется в интернат для престарелых и инвалидов".

И здесь стоит вспомнить, что Союз Писателей СССР, созданный в 30-ые годы по плану Сталина, был одним из богатейших творческих союзов. Хотя за воротами этой организации оказалась немалая часть литераторов, непригодных для нее.

Тем не менее, отчисления от всех авторских гонораров, получал литфонд, финансировавший безбедное по тем временам существование чиновников от литературы и писателей-лауреатов сталинских премий и некоторых других членов Союза писателей. Для них существовали роскошные Дома Творчества, квартиры, дачи, пансионаты, интернаты. Шаламова же направили в обычный интернат для непривилегированных лиц, сначала для престарелых и инвалидов, а потом психохроников. Эти интернаты убогие и нищие, как в советские годы так и теперь. Случается, они горят как спички вместе пациентами.

В 1993 году в издательстве «Возвращение» вышел сборник рассказов замечательного человека, врача и литератора Амаяка Тер-Абрамянца «Витраж». В сборнике был напечатан, созданный на документальной основе рассказ «Шаламов». В нем была отражена обстановка, окружавшая писателя в его последние дни.
«Я лично был знаком с человеком, видевшем своими глазами, как умирал Варлам Тихонович - пишет Амаяк Павлович - Это был мой друг, невропатолог, лечивший едва ли не всю московскую богему, Герман Николаевич Кулыгин. Рассказал он мне об этом ещё в эпоху так называемого «развитОго» социализма, в то серое, казалось навсегда остановившееся время, когда, никто и подумать не мог, что вот-вот падет социализм. Жестокая правда побудила меня записать этот разговор и мои впечатления".

Из рассказа «Шаламов»
"- Вот вы говорили, что Варлама Шаламова видели, - спрашиваю я. Мы сидим в холостяцкой комнате доктора К. Обнаженная женская натура из французских журналов (впрочем, без пошлости) соседствует на стенах с "Крас¬ным конем" Петрова-Водкина, портретом Ахматовой. На книжном шкафу с Достоевским и Еврипидом в первом ряду- батарея пустых бутылок из-под коньяка Курвуазье. Он на миг задумывается, вспоминая.
- Как-то вечером звонят в дверь. Открываю - двое. Здесь, спрашивают, живет доктор К? Я - он и есть, отвечаю. Пригласил зайти. Сравнительно молодые, ведут себя вежливо, представились: Морозов и Григорянц. Чем могу служить? -Тут одного товарища нашего съездить посмотреть надо, не могли бы? Из разговора, однако, понимаю: оба сидели. Ну потом поехали на Планерную, где лежал Шаламов, в дом престарелых. Туда его Борис Полевой устроил...
- Это от Союза писателей какой-нибудь?
- Какой там! Обычная горздравовская богадельня. Лежал он там вдвоем с умирающим стариком. В палате вонь:старик тот ходит под себя, на лице сардоническая улыбка... Пошел Григорянц, мы у открытой двери остались.
- Как он выглядел?
-Ну какой... Руки, голова дергаются, ходят ходуном - хорея Геттингтона, простыни срывает... Длинный, худой, совсем без живота... С вафельным полотенцем на шее - колымская привычка: там шарф - это жизнь, его и ночью с себя не снимают, хоть и весь во вшах, чтоб не украли. А под подушкой и в тумбочке леденцы, кусочки хлеба припрятаны - тоже лагерная привычка.
- Да, я помню его рассказы про голод - кладешь в рот кусочек хлеба и он сам растаивает, жевать не надо.
- ...Подпустил к себе только Григорянца, мне не поверил, третий - всегда стукач. Уж как его Григорянц ни уговаривал, мол, можно верить, наш человек - ни в какую:"Нет - и все!" - рукой отмахивается, а кисти широкие, жилистые - сильные...
Да тут и без осмотра диагноз на расстоянии был ясен -пляска святого Витта.
- Это старческое?
- Не только: от частых травм тоже может быть, хотя редко. Но все-таки больше двадцати лет лагерей и по голове били - и охрана, и уголовники... Хотя на возрастное больше похоже.
- Ему ведь было примерно семьдесят пять тогда? Поразительное здоровье, столько перенести и дожить до таких лет, это уж от природы.
- Один из тысяч выжил... Вообще-то он из породы людей выносливых - высокий, жилистый. Да повезло еще: попал работать в санчасть. На лесоповале да в золотом забое никто долго не выдерживал.
Доктор К. допил коньяк и взял в рот сигарету, без которой мог жить, лишь когда спал и ел.
- В общем, видно было, что дела его плохи. Вскоре он умер...»
И, тем не менее, несмотря на все очевидные изъяны сайта shalamov.ru, открытый доступ к произведениям Шаламова, к литературе о нем представляет подлинную ценность, независимо от аранжировки. Сами тексты Шаламова глушат её, так что поблагодарим создателей и спонсоров этого видимо дорогостоящего сайта. На конференции "Шаламов и Демидов. Житие Георгия на фоне Варлама" было учреждено историко-литературное общество Георгия Демидова. Наша цель превратить мало кому известные произведения писателя, арестованные КГБ и возвращенные дочерью Демидова, в общенародное достояние. И мы это делаем.

Семен ВИЛЕНСКИЙ



 
Яндекс.Метрика